Начну с Таркосского, потому что это самая необычная задача и первый разговор, который с ним состоялся.
Говорю о соляриствах, что первый с ними работа была, но все равно это позиция его отношений к музыке в его кино.
Он и первый сказал, что ему композитор как вообще не нужен. Ему нужен композиторское ухо и мастерство владения звуком, чтобы соединять, делать музыку шумов.
Можно то отчет добавить из оркестра, но чтобы они не вылезали из шумов, просто организованные шумы, более композиторское. Мне это страшно поразило.
Итак, мы все время солялись, потом зеркало и сталкер. В общем, эта мысль все время присутствовала, что мне не нужно.
Музыка в чистом виде, она говорила, просто как развитие темы. Это не концерт.
Там, где не хватает никаких средств, которые владели в кино, тогда я там включаю музыку.
Он как бы обходился, поэтому ему композитор нужен был только как организатор шумов, а там, где была нужна музыка, он брал баха.
Здесь тоже в зеркале это был бах, альган спасел. И он тоже, это не просто подкладка музыки к изображению.
Это с ним разговоров, она наш замечательный фразм не сказал.
Как я спрашивал, почему, но я тоже могу написать, я сказал. Вот что-то в кадру. Дело не в этом. Дело в том, что в кино очень молодое искусство, у него нет никаких корней всего сто лет.
И чтобы создать, подсознать на зрителя ощущение глубоких корней, что это связано со счастья искусства мировым, ему нужна музыка старых мастеров, как и картины старых мастеров,
мне цитируется вдруг не с того, как мне всего раз, да, Леонардо Винчи.
Это как раз создает подсознать, как он полагал, наверняка был прав, некую глубину корней этого искусства.
Как бы вопросы снимались искусство, то не искусство, это просто некий новый тип изложения что ли, но никак не новое искусство.
Поэтому работать, мне сейчас сарашкалось, я достаточно был рамолом человеком, мне даже тридцать тысячу не было.
Значит, когда мы начнём с Солявисом, я так вот сейчас очень долго преодолевал.
Но там на конце концов я выработал некий язык в работе с трёх картинах, которые я делал с Тарковским.
И что удивительно, что потом это никому не потребовалось, это абсолютно.
Вот я выработал систему, свои образы, системы даже записи, партитуру.
Так, я долго как бы подходил.
И потом это осталось только музыком и Тарковским.
Больше в такой манере это не было никому нужного и никто даже меня не спрашивал.
Абсолютно, вот это странная такая история.
Я начал, закончил вот некий цикл Тарковский ушёл и, в общем, это уже, так сказать, невостребанно и вряд ли когда-нибудь востребанно.
К сожалению, мы всё-таки мало общались, мы больше общались по работе.
Андрей, так мне кажется, был вообще очень закрытым человеком.
Я-то его застал уже последние, не сколько, но с 1972 года, нет, с 1970-м годом мы с ним познакомились.
А умер он в 1986-м, да?
До 1986-м совершенно.
Та же период, так сказать, 16 лет.
Буквально по пальцам можно перечислить, когда мы там собирались в компании, у него дома, выпивали.
Но это были на перечёт. Мне казалось, что Андрей вообще был очень закрытым человеком.
Мне кажется, у него ближайший друг был вот А1, это салонец Анатолия, с которого мы были как-то связаны какими-то такими таинственными узмами.
И, кстати, Ова умерла от одной же болезни, очень паразитно.
Это такая связь мистическая.
Я Андрей вспоминаю, почему всё время часто с сидящим в кресле монтажным.
Это у меня в желтой кресле, которые вставлялись, когда мы с ним снимали.
ДИНАМИЧНАЯ МУЗЫКА
Мне кажется, постоянно напряжён, на чем ты думаешь.
Я такой напряжён, но всё, всегда.
Хотя мне не было никогда с ним сложно так вообще ни что-то было.
И шутили, что-то говорили.
Но таких близких отношений не получилось, не знаю почему.
Он только меня звонил, начинаю новую картину, зайди там, посмотрю, всё такое прочего.
По ней поговорили.
Потом на картине встречались, её оставались.
ДИНАМИЧНАЯ МУЗЫКА
Мне, кстати, опять возвращаюсь к его странной манере работы, конечно, с композитами.
Он не приходил даже на записи, потому что меня из-за того, что я уверен, что я написал.
Единственный человек, кто знает, как должно послужиться, это режиссёр.
Он всё это видит, слышит, и может сказать туда-вин, туда-потому,
потому что у него одного друг в голове есть план в всей картине.
Я говорю, что ты не приходишь на записи? Он говорит, ну это же не концерт.
Я говорю, хорошо.
Он говорит, а вдруг мне понравится, а когда я потом поставлю изображение,
то будет негодиться.
Нет уж я лучше поставлю, когда есть, потому что там же я буду решать.
Нужна музыка или нет.
То есть до конца я был подвешен в состоянии.
Это было ужасно.
Я все эти картины, я всегда нервозно себя чувствовал.
Мы записываем бездно музыки и всё такое прочее.
Много, это несколько смен, четыре, пять, шесть даже было. Восемь даже было смен.
Потом, значит, неизвестно, будет это, не будет, и всё такое.
Правда?
Кстати, вот, ну, однажды он пришел на записи, вот он ещё такой,
когда он снимал, начал сталкер делать.
В это время он увлекся философией Занбудизма очень.
И вот ему померанец, я не забыл, как его зовут,
подарил свою дефисизацию. Это первая дефисизация докторской писал, по-моему,
дефисизации.
Под Занбудизма вообще был в России.
Её, конечно, зарубили, естественно.
Но вот эту дефисизацию-то мне Андрей дал.
Я даже за рукой всю её переписал.
У меня есть несколько тетрадей.
И он мне сам сказал вот проще диссертаться,
потому что вот эта картина очень важная,
чтобы ты понял, восток-запад хотя бы прикоснулся, что это такое.
И мы с ним долго беседуемо, это тем вроде, я так всё это понимал.
Он как раз говорил, что ему нужна тема,
которая, скажем, игралась бы на восточном инструменте,
но была бы европейская,
тут как бы такое сочетание структур.
Вместе с ним они никогда эти две реки никогда не сольются.
Вот в этом я как это всё это буквально понимал.
И он, видимо, почувствовал, что здесь что-то я не совсем понимаю.
И вдруг пошёл на запись.
Вот тут я за то, что тут взволновался не на шутку.
Там я выписал из Армения одного специалиста.
Такой инструмент есть Стар, но он вообще в Востоке,
очень известный инструмент.
Вот этот, я сейчас уже забыл, то есть,
исполнитель, он сейчас в Америке очень знаменитый стал,
играет, в Голливуде тоже играет.
Вот, забыл.
И он очень знает вообще хорошую литературу,
религиозную музыку всех народов.
Скажем, Азербайджанской, играется Натария,
религиозную Мугаму.
Ну, всё, потрясающий, молодой человек, кто-нибудь был.
Вот, читал, вообще выбрал,
потому что я не знал, что он такой образованный,
по чести вот это знания.
Просто он, многие народные инсуанты не знают,
но там он знал, хорошо знал,
там консературе кучал там по скрикке, что не знаю.
Вот, и я, значит, и потом порвился у себя в библиотеке,
и нашёл одну мелодию с средневековым
Пурхерема Роза, посвященной Дею Марии.
Это одна, 14 века, даже 12, кажется.
Андрей показал, что, да, это очень подходит.
Какая эскетическая скупая мелодия.
И вот, значит, я сделал инструментовку,
вот Тар играет эту мелодию восточной тембрусе,
вот Андрей слушает, потом меня звает в коридор,
говорит, слушай, совершенно не туда, абсолютно.
Я слышал музыкальный редактор, никто.
Он говорит, а я говорю, что делать,
я сейчас не могу, перейдём.
Ну да, сейчас проведём запись, говорит,
я подпишу все документы, скажу, всё, в порядке,
потом мы сделаем.
Так же, картин второй, я уже снял, теперь и музыка.
Да, вот, значит, виду не подал,
там, Лукина покойная, музыкальный редактор,
очень строго, да, мы её бояли, все как как нет,
потому что она всё держала.
Андрей, вы принимаете музыку,
он говорит, да, да, всё, в порядке,
всё, в порядке, всё, всё, всё.
Потом мы опять стали встречаться,
долго на это разговаривать,
я не как мог понять, что же,
как это всё дело сделать-то.
Пока вдруг совсем не, вот как вот,
простейшее решение приходит, вот, не сразу.
Я вспомнил
индийскую
традицию
импровизации,
когда берётся новинь,
инструмент основой тон гудит,
а совершенный инструмент
ситар начинает делать
всякие, значит, юбиляции,
вариации на тему, на мелодию.
И вот тут у меня эта идея,
значит,
мне понадожили, как бы я точно понял,
что надо.
Мне уже не пялось никакой оркестру,
я пригласил вот опять это использовать на таре.
А маленький струнный оркестер,
синтезатор 7-100,
и вот, значит,
да, блок флейта,
значит, мне играл на таре, играл
такие, я готов не играть
таких Могамо, чтобы это было, чтобы не было
опять точно адреса, что это
традиция, мне не нужны традиции,
что-то импровизирует на эту тему.
Он понял быстро,
значит, хотя вот, а потом я
приписал несколько писем получить из Боржана, что
по мне кажется, что это играет Могамо,
то удивительно, Саша, да,
я говорю, но это, я говорю, на этом сказал,
что это же традиция, это близкая.
И сверх вот этой вот
такой статической музыки
Со на
прямой флейте, на блок флейте
Средневековую мелодию. Вдох это все
точно, вот, и Андрей пришел,
да, вот это то, что надо.
Но это я долго казался, проще- проще,
но я вот так через так вот
шел к этому пути
и последним вот это нащупал.
И тогда он в этом тем везде стал ставить,
она практически в всем карте, там был
много написан музыки, потом еще,
потом только ее и ставил, потому что она точно
легла. И хотя вот я вспоминаю
о нем еще,
мне кажется, я в пластинке этот
пластинк, который я делал в Голландии
из музыки, прямой Тарковской,
я потом это поставил.
Это из сталкера музыка, называется она
Они Шли Долго. Они идут долго,
They Go Long.
Это там, где они по трубе идут.
Долго, вот этот проход.
Значит, и он
говорит, здесь нужна музыка,
в общем, так говорится, я написал, он так
послушал, да, это подходит.
Потом я приходил на запись,
он тут выключает и включает.
Я говорю, ну чего ты хорошо же?
Он говорит, если вот я могу
продержаться без музыки, то я все-таки
ее не буду ставить, потому что она
это музыка, мне не нужно,
мне не нужны каких-то там
ритмических, такая идет фигура,
которая как бы
ну некую медицинсотивную состоянию
вводит.
Он говорит, что это опять музыка, мне она там не нужна,
но я вот если обойдусь, я ее не включу.
Потом, я все-таки за этим следил,
на перезаписи, он говорит, нет, все-таки
я без нее не обойдусь.
Там, да.
Я успокоился, перестал ходить,
он ее выключил.
Все-таки вот я снял с картины.
Я считаю, что это ошибка, вот этого желания
как бы удержаться без музыки,
потому что это вот я много раз
все знаю хорошо, мне кажется, там не хватает.
Может, не этой музыки, можно было сказать
о том, что эта история с поездом,
финал
финал
сталкера,
где идет поезд,
приносится поезд,
слышно какие-то там
знакомые, вроде какие-то интонации,
под стоком колеса. Там 9-я симфония изучит
битхорина, ну такие шлягеры известные,
шлягеры симфонические,
что-то там беззе, ну я забыл, что-то
выбирали.
Сейчас мы-то не припомним, что это можно
списать, составили список,
такие известные вещи, которые
по-сознательности работают,
потому что все их слышали всегда,
по радио они ежедневно играются.
Я когда-то спросил, для чего
я тебе надо?
Ты знаешь, это просто
такое ощущение, что
у меня тоже есть, когда идет
или поезде еешь, или близко
промыться поезд, какую-то музыку
я слышу там, по этим грохотам,
организованным еще,
стоком колес, я тоже
я ловил, что какую-то шоу,
какую-то музыку, как в водопаде,
если долго слушаешь, то начинаешь что-то
с ухом, какие-то мелодические обороты
воды, из шума. Вот это просто
мне хотелось быть, знака не имеет,
но не то, что я как-то цивилизацию,
когда несется никуда, нет, просто
странный такой эпизод, который
работает в каким-то образом.
Потому что каждый есть воспоминания,
видимо, об этом звуки, и каждый
у меня еще что-то с обселами,
что-то там слышится.
Потом я вспоминаю еще с Андреевым
сейчас пару раз говорили, как-то
однажды,
он это после зеркала, вдруг
на несколько дней мы поехали
к моим родителям,
мы жили в Загорске,
просто на три дня, что-то
нас прожил,
с Лависой, как-то со своей садлогой,
еще маленький Андрей,
был совсем крушен.
Ну, тоже так думаю, это ничего
не примечательно привели в таких
беседах за столом, за столе,
ничего особо не обсуждали, выпивали.
Вот, так.
Такое мирное беседа
ни о чем, ни об искусстве,
так как-то что-то вспоминали,
какие-то случаи.
Он вспоминал о своей особенности,
как он был геологом,
почему-то тогда было
сильно вспоминание, именно геологической,
когда они погибали, все-таки прочее.
Видимо, он и подхватил,
хотя он поехал в геологию,
он назначил врачу, его нужно поехать
куда-то, почему-то не на юко,
в Сибирь, плечи легкие у него были,
таверкулез, и он считал,
что именно сибирский воздух его
вылечит, так оно и случилось,
и на долгие годы он еще и излечился,
так как надо сказать,
неожиданно.
Расскал, что там был старый геолог,
который он считает, учить мне свою жизнь,
который он проголос.
Много показал, что
не общая из природы, а какие-то
необычные воспоминания,
а вот направил всю жизнь.
Он не сказал конкретно,
но сильно повлиял на меня
как человек от природы,
как ты имел,
он был уже старик.
Вот такие какие-то необычные
воспоминания,
я еще вспоминаю,
я в нескольких книгах,
а в Таркосском там вспоминаю,
уникальный
случай в одной компании.
Помню, там был Мишарин, то же самое.
Чуть-чуть на Мишарин принес какой-то тест.
Да.
Тест на гениальность.
Что-то там было полнонородно,
и по-моему, пилисомагон.
Это кто-то принес такую четверть самагону,
и была водка, и все стали,
все хоть цепилисомагон,
что-то такого желтого цвета подозрительного.
И вот этот тест на гениальность,
значит,
листогумаги перечеркнуты
так вот пополам.
Значит,
ты говоришь,
вот надо
пишите все, что угодно,
вам придет в голову,
потом я могу судить.
По-моему, это было Саша Мишанин.
Скажешь, я вам расскажу,
кто гений, кто нет, кто талант,
кто бездарность,
так народ несколько арабио
стал там выдумывать.
Я помню, я точно помню хорошо,
как Андрей тебя говорил, он так взял листог,
это просто ко мне в глазах.
Он говорит, ну понятно же, взял, перевернул,
что-то нарисовался, и нужно было сделать.
То есть, это опять, вот это,
отраться.
Это чистая, удивительная
концентрация, рационарная подход.
Конечно, Андрей, я был колоссальный,
по-моему, способностью
редко концентрироваться,
потому что много сделал,
и так сделал, способность
как мало кто может.
Вообще, в искусстве концентрация
это серьезная вещь еще.
Такая истинная концентрация.
Тогда, в глубину постигаешь.
Это мало, кому надо,
в каждом из za da, Afghanistan,
СПОКОЙНАЯ МУЗЫКА
ПОЗИТИВНАЯ МУЗЫКА
ПОЗИТИВНАЯ МУЗЫКА
ПОЗИТИВНАЯ МУЗЫКА
