Молчица Внительный Восток
Молчица Внительный Восток
Повсюду чуткое молчание
Что это?
Сон?
Или ожидания?
И близок где?
Или далек?
Чуть-чуть белеет с темя гор
Еще в тумане лес и домы
Спят города
И дремлет сёвы
К небу подымите взор
Смотрите
Полоса видна
И словно скрытной страстью рдея
Она все ярче
Все живее, все разгорается
Она еще минута
И по всей необозримости
Эфирной
Раздастся благо вессимирной
Победных солнечных лучей
Молчица Внительный Восток
Седр Иванович Тючев
В конце 50-х годов
У шедшего века
В театральном училище Минищукино
Читал нам русскую литературу
Павел Иванович Новейцкий
Павел Иванович говорил, что в определенные моменты жизни
Стихи писать обязаны просто каждый человек
Но этого не достаточно, чтобы быть поэтом
И великих поэтов
Поэтов мыслителей
Поэтов, Бог его знает
Учителей, страдателей, заботников
О русской земле, о русской судьбе
Павел Иванович называл только семерых
Это Державин, Пушкин, Тючев
Лермонтов, Некрасов
Блок и Майковский
Вот такая вот великолепная семерка
И это не просто
То, что надо заучить, задолбить, запомнить
Они современники, они сегодня живы все
Они сегодня помогают нам, когда
На сердце тяжести холодно в груди
А сегодня цивилизованный мир
Очень много старается для этого
Чтобы у нас было холодно в груди
Вот, а все эти ребята поддерживают нас
И вот Федор-то Иванович
В этом ряду стоит, прочно
Сегодня помогает и
Ну, не даром Лев Николаевич Лостон
Помоложить у чего было
Без него жить нельзя
Вот, вот со такой Тючев для меня
Вот и сегодня приехал я
Подмосковную усадьбу Муранова
Музей Заповедник
Имени Федор Ивановича Тючева
Потому что каждый раз, когда обращаешься
Поэзии Тючева, обязательно находишь в ней
Ну, ответы или ключ к лучшему пониманию
Всего того, что происходит с нами сейчас
Ну что, должен представить вам
Ведущего научного сотрудника
Музей Заповедника Муранова
Ивана Александровна Королёвова
Правильно?
Да
И вот почему-то тянет сюда
Хотя он ведь бывал, не бывал
Ну, его всего
Душа его здесь
И дух его как-то властно к себе привлекает
Мне кажется
Все вот и верно
Здесь духа мощного господства
Здесь утонченный жизни, свет
Так сказал именно Петта Тючеве
Да
А кто сказал?
Петт
Панаси Апанащик, велика звериков
Кому же как-нибудь оценить было
Да, духа очень
Здесь чувствуется разнету
Вот во всем этом
Поэзия мощная
Притягивала всех сюда
Притягивала, притягивает, и будет притягивать
Совет, наверное
Как это получилось, что вот сохранилось?
Да
В 1918 году внука поэта Тетючу Николая Ивановича
И его мать, Ольга Николаевна
Понимая все значения этого, как сказал Валушина
Изумительно в этом ансамбле
Это историческое значение этого места
А хотели справиться с просьбой
Об охранной грамоте, что и было выдано
В сентябре 18 года
Собожало таительство
И слава Богу
Но вскоре же начались переговора
Создания музея в Муранове
В 19 году постановление
Это было подписано в начале 20 года
Стали готовить дом
Живой, жилой дом
Это историческое заслуга Николая Ивановича
Превратить художественный музей
Что он вскоре сделал
И в 20 году, в августе месяцы
Состоялось открытие этого
Действительно уникального места
Во всех отношениях
Вы можете представить
Это подлинный памятник
Русской жизни 19-го
Усадебной жизни
Дворянского гнезда 19-го-20-го
Не в зерая на то, что всякие
Буйные головы, пушкины
Скоробля современности собирались
Именно в эту пору
Именно в эту пору
И низкие поклоны за то, что
Сообразили и сохранили
Это внуки, именно в поэт Федор Иванович
Здесь превышается Николай Иванович
Который родился в Муранове
Прожил всю жизнь в Муранове
И умер в 1949 году в Муранове
Он и покоится около домовой
Церкви Муранова
Спасание рукотворное здесь
Рядом могила его отца
Позже и могила его
Племянника последнего
Из рода тючевых директора
Мурановского музея
Вот эти трое именно хранители
Сначала создатели и хранители
Места любимого всеми
Они вложили все свои знания
Все умения, все то, что
Им было так дорого в Муранове
Что продолжает так вот сохраняться
Досводленная жизнь 19-го 20-го веков
Мы должны быть благодарны
Всем тем, кто сохранил
И продолжает сохранять для нас
Эту удивительную атмосферу
Где все наполнено тючевым
Мне кажется, что его мудрые стихи
Вот здесь должны звучать
Как-то особенно проникновенно
Слушайтесь в этой строке
Как весел, грохот, летний бур
Когда взметая прах летучий
Гроза, нахлынувшая тучей
Смутит небесную лазурь
И опрометчего безумно вдруг
На Дубраву набежит
И вся Дубрава задержит
Широколистенно и шумно
Так под незримой петой
Лесные гнутся из полины
Тревожно ропчут их вершины
Как совещаясь между собой
И сквозь внезапную тревогу
Не молча слышен птичий свист
И кое-где первый желтый лист
Крутясь слетает на дорогу
В часы, когда бывает
Так тяжко на груди
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
И сердце, и сердце
склонный, с лазуревых высот, вдруг в воздух, благовонный,
в окно на нас пахнет, уроков и советов они на мне несут,
и от судьбы и наветов они нас не спасут, но силу их мы
чуя, их слышим благодать, и меньшему тоску, и легше нам дышать.
Так милоблагодатно, воздушно и светло, Душа моя есть
так ратно, Любовь твоя была.
Когда-то, очень давно, тревони китайские мудрецком
Фуци, он очень верно отметил, что не дай Бог жить в эпоху
великих перемен, можно что-нибудь возразить на это, а Федор Иванович
чуть-чуть возражал, блажен, кто посетился и мир в его
минуты роковые, его призвали все благие, как собеседника,
вот чувствовал себя Федор Иванович собеседником, и по завету
говорил Ивановича Державина, который держнул в забавном
русском слоге в сердечной простоте беседовать о Боге
и истину царям с улыбкой говорить, и вот как-то все
они и говорил Романч, Александр Сергеевич, Федор Иванович и Михаил
Юрьевич, как-то они чувствовали, что могут они истину царям,
кому угодно говорить, ну и поскольку призвали все
благие, как собеседника, на пир, и вот начинает Федор
Иванович собеседовать.
1826 год, в декабре, только что восстание декабристов,
разгромых, и вот реакция тючьего, вас развратило
само власти, и меч его вас поразил, и в неподкупном
беспристрасти сей приговор закон скрепил, народ,
чуждая свироломство, поносит ваши имена и ваша память
для потомства, как труп земле сформина, о жертвы мысли
безразсудны, и вы уповали, может быть, что хватит вашей
крови скудной, чтобы вечный полюс растопить, и два дымяся
нас веркнуло на вековой громаде льдов, зима железная
отдохнула, и не осталось из следов, можно что-нибудь
возразить этому, оказывается, можно?
Во глубине сибирских руд храните гордое терпение,
не пропадет ваш скорбный труд, и дум высокое истребление,
несчастью верная сестра надежды в врачном подземелье
разбудит, бодрости, веселье придет желанная пора, оковы
тяжкие подут, темницы рухнут, и свобода воспримет радостного
входа, и братья меч вам отдадут, вот так Александр
Сергеевич возражал до них пустую, возражал, и мы
еще Владимир Иванович Адовьевский, да, вот я не помню по бачке
правильно ли нет, струн вещи, пламенные звуки до слуха
нашего дошли, к мечам рвадулись наши руки, но лишь оковы
обрели, но будь покоен борцепями, своей судьбой гордимсями,
и за затворами тюрьмы в душе смеемся выцарями, наш
скорбный труд не пропадет, из искры возгорится пламя,
и просвещенный наш народ сберется под святое знамя,
мечистку ел мы из цепи, и вновь зажжем огонь с собой,
и с ней грянем на царе, и радостно раздохнуть народу.
И вот такие вот собеседования со всем благими.
И вот такие вот собеседования со всем благим, и вновь зажжем
огонь с собой, и вновь зажжем огонь с собой, и вновь зажжем
огонь с собой, и вновь зажжем огонь с собой, и вновь
зажжем огонь с собой, и вновь зажжем огонь с собой,
и вновь зажжем огонь с собой, и вновь зажжем огонь
с собой, и вновь зажжем огонь с собой, и вновь зажжем
огонь с собой, и вновь зажжем огонь с собой, и вновь
Он в это время помнил время золотое. Он помнил время золотое. Я помню сердцу милый край, день вечерел. Мы были двое.
Внизу в тени шумел дунай и на холму, там, где билея руина замка вдаль глядит, стояла ты, молодая фея.
Нам шистая першись гранит, ногой младенческой касались обломков груды вековой.
И солнце медлело, прощаясь с холмом и замком и тобой.
Ты беззаботно вдаль глядела, крайне воды на газ в лучах, день догорал, звучнее пела река в померших берегах.
И ты с веселостью беспечной счастливой провожала день.
И сладко жизни быстротечной над нами пролетала день.
1837 год. Новый подарок цивилизованного мира.
Убит Пушкин. Его убийца хладнокровно нанес удар, спасение нет.
Пустое сердце бьется ровно в руке, не дрогнул пистолет.
И что за дива? Издалека, подобный сотням беглецов.
На ловлю счастья, и чинов заброшен к нам по воле рока.
Смеясь он дерзко, презирал земли чужой.
Изык и нравы, не мог ценить он нашей славы.
Не мог понять всеми кровавые, на что он руку подымал.
Это бурно реагирует юный Лермонтов.
Ну и тючев не промолчал.
Из чей руки свинец смертельный поэту сердце растерзал.
Кто? Сей божественный фиал разрушил, как сосуд с кудельной.
Будь прав или винован он пред нашей правдою земною,
навек он высшей рукой в царе убийцы заклимённо.
Но ты в безвременную тьму едва сошедшая со света мир.
Мир тебе, оттень поэта.
Мир светлый, прав у твоего.
На зло людскому суисловью великый свет был жребий твой.
Ты был богов органжем.
Но с кровью жилой, знойной кровью,
И сею кровью благородной, ты жажду честь и утолбень.
И осенённую почилю хоругью, горести народной.
Твою вражду пустот рассудит, кто слышит про эту кровь.
Тебя ж, как первого любовь, в России сердце не забудет.
Куда сомнительен мне твой святая Русь, прогресс житейской?
Была крестьянской ты сбой.
Теперь ты сделалась лакейской.
И что ж теперь?
Увы, что видим мы?
Кто приютит, кто призрит правду Божью?
Ложь, злая ложь, растлила все умы.
И целый мир стал воплощенной ложью.
Опять восток дымится свежей кровью, опять резня.
Повсюду вои плачь и снова прав.
Пирующий плачь, а жертвы преданы злословью.
Напрасен труд, нет, их не разумишь.
У эти толки роковые преступный лепит и шальной всех выродков земли родной.
Да не услышит их Россия.
Напрасен труд, нет, их не разумишь.
Чем либеральный тем они пошлея, цивилизация для них фетиш.
Но недоступна им ее идея.
Вам не снискать признание от Европы, как перед ней не гнитесь, господа.
В ее глазах вы будете всегда ни слуги просвещения, а холопы.
Ужасный сон.
Это уже 1863 год, опять польское восстание.
Опять цивилизованный мир вмешивается, опять Австрия, Англия, Франция.
Зовут к походу на Россию.
Ужасный сон, эти готелы над нами, ужасный эпизобразный сон.
В крови до пят.
Мы бьемся с мертвецами, воскрешими для новых похорон.
Не смуешь в месяц взляться эти битвы.
Геройство был, предательство и ложь.
Притон, разбойничий в дому молитвы, это про протестанскую и католическую церковь.
Притон, разбойничий в дому молитвы, в одной руке распять ей нож.
И целый мир, как опьяненный ложью, все виды зла, все ухищрения зла.
Нет, никогда так дерзко.
Правду, Божью, Левская Кривда к бою не звала.
Этот клич сочувствие, Слепого, всемирный клич к неистовой борьбе.
Разврат умов.
И искажение слова все поднялось, и все грозит к тебе, украй родной.
Такого ополчения мир не видал, с первоначальных дней.
Велика Знатью Русь, твоё значение мужайца, стой, крепись и одолей.
Из переполненной Господнем гневом чаши кровь льется через край, и запатонет в ней.
Кровь хлынет на вас, друзья и братья нашей, славянской мир, санкнисти с ней.
Единство, возвести ларакул наше гне, это пробисмарка, должно быть спалина железом, лишить кровь его.
А мы попробуем спаять его любовью, а тому видим, что прочнее.
Не изменяй себе, Неликая Россия, Невер, Невер чужим родимикам,
их ложные мудрости или наглобых обмана и как Святой Кирин не покидают великого служения славянам.
Над этой темной толпой непробужденного народа взойдёшь ли ты, когда свобода блеснёт ли луч твой золотой?
Блеснёт твой луч, а живит, и сон разгонит, и туманы, старые гнилые раны,
рубцы насилий, и обид, растление душ, и суета, что гложе тумы в сердце ноет, кто их извлечит, кто прикроет.
Ты, Риза чистая Христа.
Тумом в Россию не понять, коршином, в общем, не измерить.
У неё особенная статья, в Россию можно только верить.
Отечу через два года написал психотворение, которым ответил как на этот вопрос, и эта вера не обманет того, кто ей живёт.
Не всё, что здесь свело увянет, не всё, что было здесь пройдёт.
Отечу её не спорит, его читают, читают и перечитывают.
Это можно сказать, раскройте той ногтёчку, и вы поймёте всю прелесть, закройте её всех.
Редактор субтитров И.Бойкова
Корректор А.Кулакова
Встретил вас и всё былое, в отжившем сердце жило.
Я всполнил время золотое, и сердце встало так тепло.
Я вспомнил время золотое, и сердце встало так тепло.
Так позднее, осени, порою бывает день, бывает час, когда повеет вдруг весную, и что-то встрет.
Пенётся в нас, когда повеет вдруг весную, и что-то встрет.
Пенётся в нас, так весь обвеет, дуновенье тихлет сердечный.
Упоем, гляжу на милые черты, с давно забытым.
Упоем, гляжу на милые черты, как после вековой разлуки.
Упоем, гляжу на вас, как бы и во сне, и вот слышнее стали звуки, неумолкавшие во мне.
И вот слышнее стали звуки, неумолкавшие во мне.
Здесь не одно у вас понимание, здесь жизнь заговорила вновь, и то же у вас очарование, и так же в душе моей любовь.
И то же у вас очарование, и так же в душе моей любовь.
